Ciné-débat le 22 décembre à Moscou

Image

Ciné-débat 22 décembre à Moscou

En partenariat avec le centre Interculturel « Chisty pereoulok » de Moscou, nous organisons la projection de deux séquences du film « Oural, monstre industriel » : « Retour à Mousliumovo » sur les conséquences de l’accident du complexe nucléaire « Mayak » et « Armes chimiques : un héritage encombrant », recueil de témoignages sur la destruction des armes chimiques en Oudmourtie.

Dimanche 22 décembre à 18h
Dimanche 22 décembre à 19h  / Воскресенье 22 декабря в 19:00
Centre interculturel « Tchisty pereoulok »
Moscou, Tchisty pereoulok, dom 6, korpous 1,
Tél: 8 967 070 17 41 / 8 926 373 02 44
Entrée libre

Voir le Teaser « Oural, le monstre industriel »

Publicités

Нетуристический Париж (3)

Марина Князева

Парижанин без шарфа, как ковбой без пистолета.

Шарф – длиннее роста хозяина и шире, чем хозяин в плечах. Шарф – палантин, шарф – занавеска, шарф – плащ, обвёрнутый вокруг шеи. Это прибой линий и буйство складок вокруг плато лица. Французы живут среди шаров-шарфов. Шарфы ездят в метро… Шарфы бегут по площадям.

Французы – эротоманы, эстеты, гурманы. Эпоха рассуждений сменяется эпохой чувственности. Волну чувственности сметает новая волна обмозговывания. Французы то сластёны, то мозговики – попеременно. Красота формы сменяет красота мысли. Но и в том, и в другом доминирует общее: воображение. Безусловно, Франция – страна, где ценится способность фантазировать. Это страна фантазии, воплощаемой в бесконечном разнообразии камня, красок, тканей, слов, звуков, жестов, вкусов и запахов. Фантазия – культ Франции. Это единственное природное полезное ископаемое, природное сокровище, на котором стоит богатство и слава французской страны. Это её нефть. Французы не построили свою страну, они её изобрели, нафантазировали.

Портреты ХVIII века – это гимн хорошему пищеварению. На благостных лицах вельмож отражается исправная работа сытого желудка. Эти упитанные свежие лица – свидетельства гастрономических утех человечества.

Видно, что у портретируемых нет проблем ни с приобретением продуктов, ни с их перевариванием. Эти портретные галереи в усадьбах, дворцах и имениях – словно бесконечное застолье, где за одним обильным столом сидят пышные дамы от Нидерландов и Франции до России и их не менее дородные кавалеры.

Дети сияют румянцем пухлых щёчек.

Это круглолицее братство сытых наполняет дома истомой жизнерадостности и ублаготворённого довольства. В его основе – здоровый крепкий желудок.
Доброе пищеварение господ пополняют обеденные натюрморты.
Мир крепких желудков и здорового приятия питательного искусства.
Рядом с ними – мир тихой кротости и убогой старательности.
В это царство кружево-атласных желудков вторгся задумчивый Рокотов со своей бестелесной нежностью и необъяснимым романтизмом. На смену маске сытости явилась ускользающая полуулыбка размышления.

Тихая это, непоспешная работа – понимание. Как траву слушать. На бегу, на крике ничего не вдохнёшь. Иную культуру так и впитываешь – мягким касанием – пальца ли, уха ли, глаза ли – и, понимаешь, – лаская, обогревая собой. Собой – приникая. Себя – пропитывая. Собой – платя.

Другой народ в тебе – как иная, другая часть самого себя.
«Каким бы я был, если бы… вдруг… здесь…»
Здесь я был бы иной, но всё-таки я.

Значит, и этот иной народ есть во мне, спит в потаённых подпольях генотипа…
Вхождение в иной народ – как возрождение или перерождение.
Но понимаешь – собой, только собой.

Как часть встречаешь в парижских толпах совершенно как бы русское лицо – и удивляешься несказанно: французское наречие, говорит по-французски! А ведь точно, ну точно – русский…

Париж. Узкая вечерняя улочка. На ней – Храм Введения Богородицы в храм. Пристройка. Тут репетиция – Николай Кедров репетирует с шестью балалаечниками. Кедров командует – считает вступление: Un – deux – trios – раз! Играют – потомки русских. Репетиция идёт на франуцзском. Слева от Кедрова с гитарой аккомпаниатор Марины Влади Олег Пономаренко, рядом – его сын. – Раз! – и потекло внезапно русское приволье, полевые тропы, холмы русские, овраги – вся родная ненаглядность – неоглядность хлынула в извивах-изливах музыки…

А пожалуй, этой музыке было бы тесно в расщелинах парижских улиц, среди пахучих булочек и домов, извитых, как поджаристые круассаны…

В птичьих клеточках балконов… в скворечниках мансард …здесь не хватит места для вздохов русской балалайки…. Такая музыка в Париже родиться бы не могла.

Нетуристический Париж (2)

Марина Князева

Русский язык чередуется с французским.

Полки озаглавлены по-французски, а заполнены русскими изданиями. Книг – по одному-2 экземпляра. Редко – 5-6. Каждая книга ждёт именно СВОЕГО читателя. Может быть, именно того единичного, для кого тут и коротает дни на полке.

Магазин пахнет смиренной кротостью книжных обложек, сладким клеем свежих страниц. Мучной белизной рафинированной бумаги. Атласной маслянистостью глянцев.

Магазин пахнет жаровней ума и всей той кулинарией незримого волшебства, которую впивает ненасытное существо с изумительным титулом ЧИТАТЕЛЬ.

Как всё русское в Париже, это не только торговая точка, но и своего рода клуб общения. В любой момент может внезапно войти вождь и вдохновитель этого богатства – Николай Струве.

Продавец, крупный мужчина с красивой, живописной седой прядью справа, вежлив, как профессиональный психолог. Легко и просто общается с покупателями, ласково вникая в их интересы. Здесь спокойно – тебя не оттолкнут, не нагрубят, не унизят.

Можно часами ходить и трогать руками священные сосуды разума. Тебя не оборвут, не дёрнут. Пасись себе, мирная овечка познания, щипни тут строчку и там страничку, усладись. Не осудят. Даже наоборот – хочешь – обнажит дорогую книгу из её глянцевого пояса, развернут, покажут, расскажут, посоветуют, просветят.

Наверно, в нашу эпоху разговор книгопродавца с поэтом приобрёл совершенно иные контуры. Чтобы СЕГОДНЯ продавать книги, нужно очень их любить. Значит, – писать. Сегодня книгопродавцом может быть только литератор – на деле или в душе. Это занятие для поэта.

Думаю, что Алик и есть в душе Поэт. Алик – так все зовут мужчину с седой прядью, гостеприимно принимающий вас за прилавком русского магазина. Тут некая традиция русской эмиграции – продавца книг зовут домашним именем Алик, а барона Беннинсена, старосту русской церкви, зовут Павлик. А то, что Павлик на пенсии, делает обращение к нему ещё более нежным, щемящим. Павлик знает Алика. Алик знает Павлика. И все русские, живущие в Париже, знают Алика и Павлика.

С полок русского магазина смотрят книги, которых нельзя было увидеть в России. Уклон магазина, конечно, «белый», белогвардейский. И – уникальная подборка литературы о жизни эмигрантов всех волн и всех направлений. Эмигранты – художники, эмигранты – литераторы, эмигранты – учёные. Здесь маленькими фрагментами восстанавливается колоссальная мозаика русской трагедии – русского Исхода.

Эйфелева башня подчёркивает иррациональность Парижа. Вырастает перед тобой в окне метро слоновым растопыром плетёных из железа лап. Взмывает во всей своей магнетической ирреальности. Она настолько сверхразмерна, что привыкнуть к ней – нельзя. Эта башня – увеличенная во сто крат берцовая кость. Нога Гулливера, уходящая в небеса. Ночью её всю оплетают огни, она светится насквозь, словно с неба льётся вниз магма. А иногда мне кажется, что это сияющая комета, вставшая на хвост посреди города.

В русской интерпретации образовалась смесь культуры французского крестьянства и французской аристократии. Такой сплав крестьянско-аристократической культуры вошёл в нас, как наша французскость.

Людовик ХIV живёт в каждом парижанине до сих пор: в памяти о жабо. Жабо – архетип французской красоты. Я думаю: огромные шарфы, которыми парижане обматывают себе шеи – рудимент: подобие бывших некогда жабо.

Нетуристический Париж (4)

Марина Князева

Пространство

Работа любой культуры начинается с творчества пространства. Переживание пространства – вот что лежит в основе каждой цивилизации. Особая, только ей присущая ФОРМУЛА окружающего мира. Каждая культура по-своему описывает и метафоризирует окружающее народ земное построение, каждая по-своему ставит, вписывает тело человека в эту пространственность.

Русское пространство – мягкое, стелющееся, текучее, певучее. Здесь поёт сама земля, ласково изгибая своё музыкальное медленное тело. Избыток мягко льющегося простора – вот самое глубинное, мироопределяющее русское переживание. Пространства много, слишком много, оно охватывает и поглощает человека со всех сторон, и его не охватить и не ухватить, оно, как воды – здесь есть и нет его. Человек теряется в прямом и переносном смыслах, он мал, хрупок и бессилен посреди громады поглощающей его земли. Огромное пространство – это самый основной миф и основной мифотворец России. Это уникальное расширенное, плавно-текучее строение окружающего порождает самые первичные, ядерные слагаемые культурного образа и стилевого настроя страны. От него – мягкий и текучий, раскрывающийся жест русского народного танца. От него – закликающая, с далёким посылом и в то же время печально-протяжная интонация русской песни. Словно эта зыбкость, текучесть, неохватность пространства вмещается в тоску и распевность поющего голоса. От него же и основной посыл русского мышления: это постижение методом РАСШИРЕНИЯ. Чтобы постичь ту или иную ситуацию, мысль, факт, русское сознание распространяет вширь её приметы и признаки, гиперболизирует и глобализирует. Смотрит на изучаемое с посылом широты, всеобщности. Чтобы понять частность и конкретность, русское мышление старается уловить в ней всеобщность, довести картину до полноты, как если бы это было со всеми, всегда и у всех, и только пройдя эту максиму всеобщности, этот предел количественности, пережив широту восприятия, мысль спускается до конкретности, возвращается к реальной единичности и описывает, определяет её. Понимание единичного через его расширение до возможного предела – вот маршрут российского мышления, типичный и для Достоевского, и для Толстого, и для Булгакова…

Совсем иной пространственный код, иное пространственное переживание питает и оформляет культурный мир Франции.

С точки зрения русского сердца, Париж – город, противопоказанный детству. Улочки, узкие, как лазы, подъезды, как норы, структура города, изрезанного расщелинами переулков, обрывами крыш, плоскостями стен, словно горный массив. Всё это давит и минимизирует человека. Человек попадает в тесноту городских кварталов, как ребёнок средневековья попадал в сосуды компрачикосов. (Компрачикосы – особая артель средневековых ремесленников, занимавшаяся поставкой для королевских и аристократических дворов особого «товара» – детей-уродцев. Таких, модных долгие века уродцев формировали простым и кощунственным способом: детское тело помещали внутрь вазы. Тело росло и, не имея свободы роста, мало-помалу принимало формы вазы, в которой жил бедный пленник. Деятельность бандитов-компрачикосов описал, в частности, Виктор Гюго в романе «Человек, который смеётся».)

Города Франции – это и есть такие формы по лепке человека, мини-горные массивы, в которых человек тоже мал, но он не расширяется, а СУЖАЕТСЯ малостью пространства, съёживается, сплющивается теснотой и сплочением строений. Максимум жилья на минимуме земли – этот общий принцип западного, средневекового, а затем и образованного эпохой модерн города-горы. Куда бы ни двинулся человек в России, – рано или поздно его жизнь выльется на простор, прольётся на открытую, дикую, естественную и неухоженную землю. Куда бы ни двинулся человек во Франции, он тронет другого человека. Предел движения в России – пустое пространство. Предел движения во Франции – другой человек, чужая собственность, жильё, чужая тайна, чужое пространство. Именно это формирует разность жеста – долгий, протяжённый, поющий и стелющийся жест русской пластики. И – кручёный, извилистый, изысканный, утончённый и извитой жест французский. Идея крутящегося, свивающегося движения рождена и развита этой культурой, как бы находя выход из суженности и короткости – в форму внутреннего скручивания. Культура наращивает движение методом свивания, скручивания в спираль, в пружину. Характерно, что народный русский мазок для написания, например, знаменитых цветов хохломы или Жостовских подносов именуется «ДОЛГИМ». Такой долгий, протяжный мазок ведётся рукой мастера далеко-далеко, пока хватит дыхания, будто имитируя поездку на санях или фигуру народного пляса. Долгий – это кодовое слово к русскому уменью и мастерству. Ключевое слово к французскому умению – скорее всего, тур или фуэте. Кручение, тонкое виение линии, множащейся и растущей. Не сходя с места, продолжающей пространство не вширь, а словно вкручиваясь, ввинчиваясь в маленькую точку на плоскости. Русских ведёт масштаб, французских – изыск. Русские – порыв, французские – извив. Русские – мощь, французские – утончённость. Великолепное сочетание. Соединение разных порывов, разных пространственных начал стало так естественно, убедительно и прочно.

Не случайно русские и французские так хорошо, тесно сошлись в искусстве, что их коды взаимно укрепляют и усиливают друг друга.
Всё, что смогли русские, пленники огромности, переняли у французов, артистов тесноты.

Нетуристический Париж (5)

Марина Князева

В Париже действует особая сила – СИЛА СЖАТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СУДЬБЫ

Человек настолько стиснут узкими берегами этих улиц и улочек, этими границами социальных плато, этими перешейками успеха и неуспеха, что город сжимает и выталкивает человека – либо придавись, прижмись, научись вжиматься в плоскость, либо взвивайся, дерзай и дерзи, одолевай сжатие, выставляйся, прорывайся. Это чувство СЖАТИЯ – часть атмосферы Парижа. Здесь каждый, кто боится прозябания, должен совершить свой рывок. Кажется, что это город равных домов – на самом деле это горный массив, это серпантин перевалов и перепадов, это стены с пещерами, где живут одинокие отшельники преуспеяния.

Есть, есть русская душа, как есть воздух Парижа. Две мировые метафоры, уравновешивающие друг друга.
Париж – город, созданный для наслаждений. Здесь сами стены, двери, наличники окон ласкают. Это огромная телесная ода.
Вот здесь понимаешь – стены берегут, учат, помогают, рассказывают.
И также, как камни, в воздухе навечно застыли слова. Я ощущаю в воздухе дух Бальзака и Гюго. Париж пропитан флюидами Бальзака.

Зашла в Нотр-Дам, усталая, словно опухшая от впечатлений и переживаний. Думала-думала, ходила – села на стул. Плетёные сидения, мягкие. Будто дачные. Стулья рядами, во всём огромном пространстве, и у каждого плетёное сидение и плетёная спинка. Села – и уснула. Увидела сон – дачу. Будто сплю на даче в саду.
Париж переполняет человека, опьяняет. Есть что-то, что воспринимаешь, как наркотик почти.

Образ жизни Парижа

Это парижский лоск. Это особое умение держать форс, марку, даже если у тебя ничего нет за душой.

Это особый парижский шарм, особая парижская лихость – праздник жизни отдельно от жизни и даже вопреки ей. Русский мир – непрерывная исповедь и пекущая совесть. Жить на разрыв, над бездной. Французский мир – сладострастие, сладость, гурманство и игра. Услада.

Париж – это не место. Это образ мыслей. Это – стиль.

Та стихия всепоглощающей чувственности, которая и есть – атмосфера Парижа.
И я сама себе тихим-тихим внутренним голосом рассказываю и объясняю…
Париж, действительно, город очень разный. Для богатых – это город роскоши, для модников – моды, для влюблённых – это город любви, для творческих людей – город творчества, для философов – город философии. Париж – это великие декорации.
Париж – это миф. Париж – это бренд. Париж – это сказка, которую сочинили русские, чтобы не скучать по самим себе.

Изднание «Меценат и Мир» № 45 – 48
Дата: 17.02.2011

Стихи о Париже

Марина Князева

Парижские мансарды
Купола над скворешнями узких мансард –
Здесь под крышей Парижа поэты не спят.
Переулочки-улочки ручейками – узкие,
А поэты в Париже живут – русские.
Серебром купола над домами жилыми –
Поэтов судьбы – сторожевые.
Ничего не купив, ничего не сменяв,
Жизнь отдать за резон поэтических прав.
И прошли эти ноги 100 межей, 100 дорог,
Чтоб в мансарде Парижа найти уголок.
Гранёные крыши, как чернильницы – слышат –
Дышит русскою речью столетье в Париже.
Непутёвое, злое, лихое столетье.
Жизнь, – чтоб сбыться поэтом на свете.
Жизнь – за то, чтоб поэтом случиться,
Чтобы русским поэтом во Франции сбыться!

Спит Париж, опьянев, отшалив, одичав –
Он устал от следов выкипающих слав.
И тебе твой черёд восхитительно кануть
В бездну и забытьё – парижскую память.
Изразцами – стихами под крышей горят
Русские окна парижских мансард!
25.02.2010

Россия путешествует в Париж!
Россия путешествует в Париж!
Какие странные на свете иностранцы!
Как русский лик возвышенно парит
Из золочёного оклада Франции!Живёт, поёт французская Россия
Под россыпью парижских куполов…
Такие судьбы
Русские носили
От самых Людовика париков!Здесь быстрый шаг по лестницам Сорбонны
Взвивал поэтов юных русский пыл,
Здесь Сумарокова, смеясь, догонит
Весь русский стих, который он будил.…Из-под бровей взирает тихо храм,
Храня загадку мирового сана –
По-русски посреди французских дам
Молилась небу Анна Ярославна.И нет числа бесчисленным шагам
Так русскими облюбленного града –
Здесь плакал от восторга Мандельштам
У вечного знаменья Нотр-Дама.И по какому из земных путей
За истиной какой не воспаришь ты –
Придёт судьба к наперснице своей –
Придёт Россия на плечо Парижа!Как две сестры, как спутницы, как две
Единой мыслью сближенных богини
Воспрянет Франция на Волге и Оке,
На вечной Сене будет петь Россия!
28 февраля – 03 марта 2010

Нетуристический Париж

Humeur du moment

Марина Князева

Нетуристический Париж ранним утром открывает глаза и долгими маршрутами метро добирается до своего рабочего места где-нибудь в магазине или офисе.

Город перекрестков
Париж – это грот перекрёстков. Дома врезаются в площади, как остроносые палубы кораблей. Сверху – мачты труб. Улицы стекают с пригорков и резво, как весенние ручьи, бегут, чтобы слиться друг с другом.
Здесь переулки впадают в реки, а реки улиц – в озёра площадей. Всё это движется, струится, соединяется, перекрещивается и снова разбегается. Движущееся, волнующееся пространство.
Отчего в таком городе так много событий судеб и духа? Ясно отчего: здесь место встречи людей и народов, здесь – мировой перекрёсток.

Идёшь по Парижу – от перекрёстка до перекрёстка.

Аэропорт Шарль Де Голль. Огромное, просторное пространство. Вольные переходы, маршруты, залы, холлы – всё это мегалитически огромное, рассчитанное на сотни, тысячи людей. Зачем городу такое – космического размаха – прилётное королевство?
Потому что это – перекрёсток.
Здесь перекрещиваются улицы воздушные, и по небесным коридорам народы скользят друг к другу. Здесь, в холлах Шарля де Голля, на улице Парижа, обращаются соки земли, это петля мирового кровообращения. Здесь чувствуешь себя так, как, наверно, ощущает жизнь эритроцит внутри кровеносного потока. Париж – это перекрёсток народов, перекрёсток идей.
Парижские кафе и рестораны. Это совсем иное, чем в Москве. Они менее пафосны. Всё проще, приветливее, мягче, домашнее.

Французские кафе – это скромность комфорта.

Всё предельно просто и непритязательно – и в то же время удобно и мягко, ощущение доверчивой сокровенности среды. Пространство мягко облегает, будто домашняя кофта или обогретый плед. Всё располагает к покою и беседе – при – минимуме средств.

Чашка горячей воды с пакетиком заварки, маленький столик на двоих, полумрак, полутишина – еле слышимая мягкая мелодия – музыка как вид организованной тишины, не мешающей слушать тихий голос. Это – культура. Это культура общения.
Французы живут на улице. Они прописываются в кафе. Словно стаи птиц, слетаются они из своих квартир – скворечников на насесты у уличных столиков.

Здесь, на улицах Парижа, на себе ощущаешь, что такое ОТКРЫТОЕ ОБЩЕСТВО.

Повсюду чувствуешь обходительную французскую либеральность. Интересное слово в России – обходительность. То есть дар ОБХОДИТЬ острые углы и не колоться об иглы.

Во Франции и в России разный тип и разная сила любви к жизни. В магазине покупаю обыденный продукт – куриные яйца. Но они упакованы в коробочку – в виде наседки, сидящей на корзинке. По-детски просто, по-французски гениально. Французы умеют любить жизнь предметно, вещно и осязаемо.

Центр Парижа. Вернее – центры. У Парижа много центров, как будто город рождался много раз. И почти в каждом из парижских центров – в центре центра – огромный бутон. Улетающий в небо – огромные, ирреальные, циклопические соборы средних веков… Поистине египетский размах. Титаническое стояние Европы под небом, посреди диких лесов, среди диких зверей… Отзвук вырубленных чащоб, среди которых пробирался европейский человек к своим городам, блуждает по ночным парижским улицам.

Магазин русской книги имеет форму мягкого знака: вертикаль, положенная горизонтально, и рядом – горизонтально же – квадрат. Стеллажи с книгами от пола взлетают до ламп, это, наверно, три метра с лишком. Красоты неописуемые. При входе – справа – анонсы и афиши, слева – букинистические коробки. Входишь сразу между Сциллой и Харибдой того, что будет завтра – завтра – завтра и того, что уже было вчера – вчера – вчера. За этим искусительным входом – во все стороны – жизнь русского слова от газет и последних новинок до бессмертной русской классики.