Нетуристический Париж (4)

Марина Князева

Пространство

Работа любой культуры начинается с творчества пространства. Переживание пространства – вот что лежит в основе каждой цивилизации. Особая, только ей присущая ФОРМУЛА окружающего мира. Каждая культура по-своему описывает и метафоризирует окружающее народ земное построение, каждая по-своему ставит, вписывает тело человека в эту пространственность.

Русское пространство – мягкое, стелющееся, текучее, певучее. Здесь поёт сама земля, ласково изгибая своё музыкальное медленное тело. Избыток мягко льющегося простора – вот самое глубинное, мироопределяющее русское переживание. Пространства много, слишком много, оно охватывает и поглощает человека со всех сторон, и его не охватить и не ухватить, оно, как воды – здесь есть и нет его. Человек теряется в прямом и переносном смыслах, он мал, хрупок и бессилен посреди громады поглощающей его земли. Огромное пространство – это самый основной миф и основной мифотворец России. Это уникальное расширенное, плавно-текучее строение окружающего порождает самые первичные, ядерные слагаемые культурного образа и стилевого настроя страны. От него – мягкий и текучий, раскрывающийся жест русского народного танца. От него – закликающая, с далёким посылом и в то же время печально-протяжная интонация русской песни. Словно эта зыбкость, текучесть, неохватность пространства вмещается в тоску и распевность поющего голоса. От него же и основной посыл русского мышления: это постижение методом РАСШИРЕНИЯ. Чтобы постичь ту или иную ситуацию, мысль, факт, русское сознание распространяет вширь её приметы и признаки, гиперболизирует и глобализирует. Смотрит на изучаемое с посылом широты, всеобщности. Чтобы понять частность и конкретность, русское мышление старается уловить в ней всеобщность, довести картину до полноты, как если бы это было со всеми, всегда и у всех, и только пройдя эту максиму всеобщности, этот предел количественности, пережив широту восприятия, мысль спускается до конкретности, возвращается к реальной единичности и описывает, определяет её. Понимание единичного через его расширение до возможного предела – вот маршрут российского мышления, типичный и для Достоевского, и для Толстого, и для Булгакова…

Совсем иной пространственный код, иное пространственное переживание питает и оформляет культурный мир Франции.

С точки зрения русского сердца, Париж – город, противопоказанный детству. Улочки, узкие, как лазы, подъезды, как норы, структура города, изрезанного расщелинами переулков, обрывами крыш, плоскостями стен, словно горный массив. Всё это давит и минимизирует человека. Человек попадает в тесноту городских кварталов, как ребёнок средневековья попадал в сосуды компрачикосов. (Компрачикосы – особая артель средневековых ремесленников, занимавшаяся поставкой для королевских и аристократических дворов особого «товара» – детей-уродцев. Таких, модных долгие века уродцев формировали простым и кощунственным способом: детское тело помещали внутрь вазы. Тело росло и, не имея свободы роста, мало-помалу принимало формы вазы, в которой жил бедный пленник. Деятельность бандитов-компрачикосов описал, в частности, Виктор Гюго в романе «Человек, который смеётся».)

Города Франции – это и есть такие формы по лепке человека, мини-горные массивы, в которых человек тоже мал, но он не расширяется, а СУЖАЕТСЯ малостью пространства, съёживается, сплющивается теснотой и сплочением строений. Максимум жилья на минимуме земли – этот общий принцип западного, средневекового, а затем и образованного эпохой модерн города-горы. Куда бы ни двинулся человек в России, – рано или поздно его жизнь выльется на простор, прольётся на открытую, дикую, естественную и неухоженную землю. Куда бы ни двинулся человек во Франции, он тронет другого человека. Предел движения в России – пустое пространство. Предел движения во Франции – другой человек, чужая собственность, жильё, чужая тайна, чужое пространство. Именно это формирует разность жеста – долгий, протяжённый, поющий и стелющийся жест русской пластики. И – кручёный, извилистый, изысканный, утончённый и извитой жест французский. Идея крутящегося, свивающегося движения рождена и развита этой культурой, как бы находя выход из суженности и короткости – в форму внутреннего скручивания. Культура наращивает движение методом свивания, скручивания в спираль, в пружину. Характерно, что народный русский мазок для написания, например, знаменитых цветов хохломы или Жостовских подносов именуется «ДОЛГИМ». Такой долгий, протяжный мазок ведётся рукой мастера далеко-далеко, пока хватит дыхания, будто имитируя поездку на санях или фигуру народного пляса. Долгий – это кодовое слово к русскому уменью и мастерству. Ключевое слово к французскому умению – скорее всего, тур или фуэте. Кручение, тонкое виение линии, множащейся и растущей. Не сходя с места, продолжающей пространство не вширь, а словно вкручиваясь, ввинчиваясь в маленькую точку на плоскости. Русских ведёт масштаб, французских – изыск. Русские – порыв, французские – извив. Русские – мощь, французские – утончённость. Великолепное сочетание. Соединение разных порывов, разных пространственных начал стало так естественно, убедительно и прочно.

Не случайно русские и французские так хорошо, тесно сошлись в искусстве, что их коды взаимно укрепляют и усиливают друг друга.
Всё, что смогли русские, пленники огромности, переняли у французов, артистов тесноты.

Votre commentaire

Entrez vos coordonnées ci-dessous ou cliquez sur une icône pour vous connecter:

Logo WordPress.com

Vous commentez à l’aide de votre compte WordPress.com. Déconnexion /  Changer )

Photo Google

Vous commentez à l’aide de votre compte Google. Déconnexion /  Changer )

Image Twitter

Vous commentez à l’aide de votre compte Twitter. Déconnexion /  Changer )

Photo Facebook

Vous commentez à l’aide de votre compte Facebook. Déconnexion /  Changer )

Connexion à %s